«Простую честность называли смелостью»
Каждый раз, когда Евгений Евтушенко в страстной, атакующей манере, под гром несколько «смущенных аплодисментов» читал свой «Бабий Яр», меня охватывал трагедийный пафос этого произведения, и становилось грустно от того, что оно высится одиноким памятником в русской поэзии.
В контекстеМой современник Евгений Евтушенко Он не был ниспровергателем основ и всё осознавшим мудрецом. Но когда все вспоминали о недавнем прошлом, о лагерях, Евтушенко написал «Наследники Сталина». А еще через несколько лет он первым откликнулся на возвращение сталинизма.
Я будто попадаю в переполненный автобус моей юности, где мы с друзьями изо всех сил стараемся не обращать на себя внимание антисемитской публики, взбудораженной последней газетной кампанией. Это стихотворение проговорено на одном возмущенном дыхании, дыхании человека, которому горько и стыдно от человеческой подлости, не сравнимой даже с жестокостью зверя. И каждый раз я думал: а что же Борис Пастернак, а Иосиф Бродский, а Давид Самойлов, а Наум Коржавин?
Только не надо говорить, что у них не случилось в тот момент, когда стала известна трагедия Бабьего Яра, вдохновения, или что они не умеют писать «на случай», или что-то другое занимало их ум и сердце, или вообще никто поэту не может указывать. Все это будет ложью. Нет, они не сговорились -четверо самых знаменитых русских поэтов.
Это ситуация все того же «московского автобуса», в котором стеснялись и боялись говорить на идиш и вообще обращать на себя внимание.
Однажды в бостонской синагоге я слушал, как Евгений Евтушенко читал «Бабий Яр», и у меня не укладывалось в сознании, как в 60-е могли травить поэта за голос боли и протеста после Холокоста, расстрела ЕАК, убийства Михоэлса, «дела врачей»…
Как писал писатель Юрий Нагибин, есть общее свойство, которое превращает население России в одно целое… Это антисемитизм.
С людей, как с гуся вода, стекли все ужасы века: кровавая война, печи гитлеровских лагерей, Бабий Яр и Варшавское гетто, Колыма и Воркута. На этом историческом фоне, мягко говоря, странным выглядит тот факт, что ни один из поэтов-евреев не написал о трагедии Бабьего Яра даже «в стол», ни строчки в дневнике или в каких-то бумагах.
Не нужна особая смелость там, где говорит скорбное вдохновение, где человек и поэт не в состоянии промолчать.
Вот что об этом сказал Евгений Евтушенко:
О, вспомнят с чувством горького стыда
Потомки наши, расправляясь с мерзостью,
То время, очень странное, когда
Простую честность называли смелостью.
В 1944 году Борис Пастернак, окрыленный приближающейся Победой, пишет стихотворения «Ожившая фреска» и «Весна». То и другое поражают надуманностью, фальшивым пафосом поразительной примитивностью, что характерно вообще для его военных стихов.
Как прежде, падали снаряды.
Высокое, как в дальнем плаванье,
Ночное небо Сталинграда
Качалось в штукатурном саване.
Земля гудела, как молебен
От отвращенья бомбы воющей,
Кадильнецею дым и щебень
Выбрасывала из побоища.
Зачем было касаться святой темы случайными и равнодушными словами? Об этом уже Пастернака не спросишь… Как живой свидетель, живший в голодной, светомаскировочной Москве в 1944 году, читаю написанное тогда же стихотворение «Весна».
Все нынешней весной особое.
Живее воробьев шумиха.
Я даже выразить не пробую,
Как на душе светло и тихо…
Иначе думается, пишется
И громкою октавой в хоре
Земной, могучий голос слышится
Освобожденных территорий.
Какая октава и в каком хоре, какой к черту «могучий голос» ограбленных и уничтоженных городов и сел, угнанных в Германию людей? И как рука поднялась рифмовать такие прекраснодушные картины?
В контекстеУмер Евгений Евтушенко Всемирную известность ему принесло стихотворение «Бабий Яр», написанное в 1961 году по следам поездки с писателем Анатолием Кузнецовым, — оно было переведено на 72 языка мира.
На самом же деле Киев был уже освобожден, и мир, который, казалось, уже ко всему привык, ужаснулся новым злодеяниям. И не «весеннее дыханье родины», а трупный запах ста тысяч убитых и заживо погребенных, в том числе и детей, накрыл «пространство».
Откуда такое умилительное настроение у поэта, понять невозможно. А обожаемая Пастернаком родина ни тогда, ни после не желала знать и скрывала, объективно играя на руку нацистам, что в Бабьем Яру погибли в основном евреи.
Погибли только за то, как впервые сказал Виктор Некрасов, автор «В окопах Сталинграда», что они были евреями.
Советская власть с писателем расправилась: слишком настойчиво и честно Виктор Некрасов требовал поставить хоть какой-то памятник над Бабьим Яром. Но тогда пришлось бы открыть убийц этих ста тысяч и вспомнить, как развлекались киевляне, пришедшие посмотреть на убийство евреев.
Один известный украинский политик не побоялся сказать, видимо, находя сочувствие в своем окружении, мол, он гордится тем, что виновными в уничтожении евреев в Бабьем Яру были только четыреста немцев и тысяча двести украинских полицаев.
Пастернак пишет о «заплаканных очах славянства», когда уже было известно и о трагедии в Едвабне, где польские крестьяне еще до прихода немцев сожгли в сарае еврейских женщин, стариков и детей.
Где «заплаканные очи еврейства»? Об этом у Пастернака ни строчки.
Дмитрий Быков в книге «Борис Пастернак» передает разговор Исайи Берлина с поэтом об отношении его к евреям. «Отношение было самое равнодушное, чтобы не сказать негативное. Ему страшно не хотелось затрагивать этой темы — просто она была ему неприятна. Он бы хотел, чтобы евреи ассимилировались».
Во времена «Дела врачей» Пастернак так отреагировал в кругу друзей: «Не втягивайте меня в это, я ничего не знаю и знать не хочу». И даже трагедия Холокоста не сдвинула его с юдофобской позиции, не затронула его сердца.
Впрочем, злобствующим антисемитом был и Александр Блок.
Тонкий лирик, каким многие его себе представляют, заболевал от одной мысли, что его предки по отцу были евреями из Варшавы. Дневник Блока долгое время не решались опубликовать: такой злобой против евреев он пропитан.
Странные чувства, мягко говоря, одолевали и Иосифа Бродского. В 1980 году в стихотворении «Я входил вместо дикого зверя в клетку» он кается, что «бросил страну, которая меня вскормила». Все им пройденное — суд, психушку, ссылку — следует понимать под словом «вскормила»? Видимо, такое бывает…
Людмила Штерн в своей книге о Бродском пишет, что он категорически отказывался выступать в синагогах с чтением своих стихов, раз и навсегда отказался читать лекции или выступить с литературными вечерами, несмотря на прекрасные условия, предложенные ему Иерусалимским университетом. «Он даже не желал это обсуждать».
Можно быть человеком любых взглядов и вкусов, но если ты человек и свидетель целенаправленного уничтожения целого народа, преследуемого на протяжении веков, а ты ведь еще и поэт «с тонкой, ранимой душой и совестью», то как можно промолчать?!
Я читаю 600-страничный том «Перемена империи», составленный самим Бродским, и среди скучных, нудных, подчас беспредметных стихотворений натыкаюсь на текст «Резиденция». И вот по какому поводу в нем «затрагивается» еврейская тема, тема народа, страданиями вырвавшего у судьбы право на существование.
Здесь можно вечером щелкнуть дверным замком,
остаться в одной сиреневой телогрейке.
Вдали воронье гнездо, как шахна еврейки,
с которой был в молодости знаком,
но, спасибо, расстались.
Лауреат не нашел других слов для своего народа. Ему была невыносима сама мысль, — пишет Людмила Штерн, — что травля, суды, психушки, ссылка — именно эти гонения на родине способствовали его взлету на недосягаемые вершины мировой славы. Видимо, и еврейство, он полагал, мешает его славе.
«Для меня, — сказал однажды Бродский, когда его спросили, признает ли он себя евреем, — важным в человеке является другое — труслив он или смел, честен он или лжив, порядочен ли он. Золотые слова! Только зачем он ими себя высек?
Поэтам-евреям Бабий Яр во всем его страшном, трагическом значении оказался не под силу. Мужества не хватило.
Спасибо Евгению Евтушенко, который выручил человечество, доказав всем своим творчеством, в том числе «Бабьим Яром», что оно еще способно сочувствовать, негодовать и защищать.
* * *
Марк Фельдман
«Еврейский мир»