80 лет назад родился Владимир Высоцкий. 5 лет назад Валерия Новодворская назвала его создателем Книги нашего бытия
Владимир Высоцкий — это не тот бренд, который из него сделали телевизионные пошляки: самые простенькие и доступные песни и любимый массами образ идеального мента Жеглова, расхожий лозунг которого «Вор должен сидеть в тюрьме» приводит его к фальсификации улик.
Это и было начало пути нашего Следственного комитета, а конец пути мы наблюдаем сейчас, на собственной шкуре: фабрикации и фальсификации стали нормой, но служат больше не жегловским добродетелям, а порокам хунты, в которую превратились все властные структуры, включая судебную.
Поэтому 25 января страна отметила очень серьезный юбилей. Владимиру Высоцкому могло бы исполниться 75 лет, если бы поэты и гении жили у нас так долго. Но из большой триады гениальных поэтов и бардов по совместительству: Окуджава, Галич, Высоцкий — самый младший, самый благополучный и самый знаменитый из всех
Владимир Семенович оказался самым несчастным и прожил всего 42 года. Ведь он создал заново Книгу Бытия. Нашего отдельного бытия.
В этой книге военные песни соседствуют с диссидентской крамолой, пираты блокируются с алкоголиками, а темные работяги Ваня и Зина, клиенты «ящика», переплетаются с искателями исторической истины, скалолазами, непобежденными черногорцами, подводниками и моряками парусников.
Высоцкий, конечно, не был самородком-хулиганом, немножко блатным алкашом, которым любил притворяться.
Он был мыслителем и неформальным историком, но такую Россию он не мог вместить и, главное, не знал, что ему с ней делать, что делать нам всем.
То, что он писал, вяло изымалось при обысках — если находили бумажную версию. В приговоры его песни не шли, но гэбисты чувствовали: враг. Хотя выпускали за кордон и даже позволили купить «мерс», голубой металлик, один из трех в СССР в том самом 1976 году (еще у Брежнева и у Сергея Михалкова).
Как будто они чувствовали: правда сама его задушит, правду больше некому говорить, поздно.
Как в «Кассандре»:
Без умолку безумная девица
кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»
Но ясновидцев — впрочем, как и очевидцев, —
во все века сжигали люди на кострах.
Ему завидовали коллеги по цеху, а он умирал от безнадеги у всех на глазах.
«Как он лезет из кожи истошно» —
шепот зависти шел из угла,
но не лез он из кожи нарочно —
просто содранной кожа была.
Евтушенко написал это об историке Щапове, но это и о нем, о Высоцком. Как было с этим жить:
Глиной чавкая, жирной да ржавою,
вязнут лошади по стремена.
Но влекут меня сонной державою,
что раскисла, распухла от сна.
Он писал в неподцензурный альманах «Метрополь», он ушел за все флажки, как его волк. Но он же знал, что и это у них предусмотрено:
Волк не может, не должен иначе!
Вот кончается время мое.
Тот, которому я предназначен,
усмехнулся и поднял ружье.
И была радость соединения Владимира Высоцкого с Театром на Таганке и с Юрием Любимовым, который, как мог, помогал ему выживать.
Наше поколение не забудет его Гамлета. Его Хлопушу. Его Лопахина.
Его Галилея, который говорит в наше сегодня: «Несчастна та страна, которая нуждается в героях».
И хочется опять завопить его словами, как в таганском «Доме на набережной»:
Спасите наши души,
мы глохнем от удушья.
Когда в 1980-м Высоцкого хоронила вся Москва,
КГБ выламывал портрет со второго этажа театра и смывал цветы поливальными машинами. Средства вполне сегодняшние.
И ведь поэт знал, что за выход из этой нашей «чужой» колеи придется платить каждому индивидуально, не чужой, а своей жизнью и судьбой:
Эй, вы, задние! Делай, как я.
Это значит — не надо за мной.
Колея эта — только моя,
выбирайтесь своей колеей!
* * *
Валерия Новодворская
Впервые опубликовано в NT № 2 от 28 января 2013 года
«The New Times»