Уроки и намеки вековой годовщины установления диктатуры в Португалии, просуществовавшей почти пятьдесят лет
Белем (пригород Лиссабона): монумент португальским мореплавателям. (Фото: «Nautilus»)
19-секундный фрагмент песни Жозе Афоншу Grandola, vila morena («Грандола, сумрачный город»), переданный в ноль часов двадцать минут 25 апреля 1974 года по католическому «Радио Ренашенса», стал сигналом для заговорщиков, задавшихся целью свергнуть 48-летнюю фашистскую португальскую диктатуру.
Утром прохожий спросил у стоявшего на посту одного из простоватого вида солдат, что он тут делает. Солдатик полагал, что он охраняет лиссабонскую улицу от заговорщиков. «Дурень, ты же и есть революционер!» — заметил прохожий.
Представитель бравых вооруженных сил казавшегося вечным режима страшно обрадовался и заорал своему товарищу: «Мануэль, мы и есть восставшие! Viva!»
Не два капитана
В контекстеОт Салазара до революции гвоздик Пиренейские государства до определенной степени пошли против общенатовской тенденции тотального разоружения. Особенно это касалось Португалии, чьи ВС на момент окончания холодной войны были самыми слабыми в НАТО.
Так свершилась «революция капитанов», офицеров среднего звена, прошедших через осточертевшие всем колониальные войны, революция, ставшая успешной, в отличие от великого множества заговоров генералов, готовых поедом есть друг друга, но не ведавших об иных, кроме военной диктатуры, способах правления.
Солдат попросил закурить у торговки цветами, а она воткнула ему в дуло автомата гвоздику. Жест распространился, как инфекция, и у гибели режима появилось второе имя — «революция гвоздик»,
праматерь всех последующих «цветных». Так торговка цветами дона Селеста вошла в историю вслед за доной Марией де Жезуш, всевластной экономкой «сеньора доктора» Антониу Салазара, сопровождавшей его быт и жизнь до самой смерти в 1970-м и тихо вышедшей из истории: диктатор, «женатый на Португалии», не озаботился даже завещанием в отношении той, что «защищала его лучше полиции».
Известна фраза Василия Розанова о русской революции: «Русь слиняла в два дня. Самое большее в три». По словам португальского журналиста Антониу де Фигейреду,
«режим, существовавший почти полвека, рухнул меньше, чем за двадцать часов. События развивались так быстро, что внезапно не осталось никаких экспертов по португальской политике — одни историки».
Вскоре о Салазаре забыли. К тому же он скончался дважды — сначала, в 1968-м, оказался недееспособен по причине падения с шезлонга в своей эшторильской резиденции и довольствовался специальным номером любимой газеты Diario de Noticias, издававшемся в одном экземпляре, где он еще выступал в роли хозяина страны; а затем просто умер, не обеспечив механизма транзита, в отличие от соседа — диктатора Франко (хотя в Испании транзит пошел не по плану «бункера» радикальных франкистов).
В национальную историю вошли другие лидеры — обычно их именами благодарные потомки называют главные аэропорты. В Мадриде — имени бывшего фалангистского функционера Адольфо Суареса, премьера, обеспечившего транзит от диктатуры к демократии, в Лиссабоне — имени Умберту Делгаду, генерала, бросившего открытый вызов Салазару и убитого политической полицией ПИДЕ. Казимиру Монтейру, непосредственный исполнитель убийства Делгаду, заодно задушивший его секретаршу — уголовник, воевавший на стороне Франко, а затем в «Голубой дивизии».
Симптоматичная биография для представителя спецслужбы, державшей в страхе всю страну, из-за которой шесть часов утра, время трагического стука в дверь, иронически называли «часом молочника». После «революции гвоздик» его заочно — бандиту удалось сбежать в ЮАР — приговорят к почти 20 годам лишения свободы.
А всё начиналось в конце мая — начале июня 1926 года. Ровно сто лет тому назад.
Пример португальской диктатуры, которая не умерла сразу после кончины ее символа, — другим наука. Политическая наука.
Салазар как «чикагский мальчик»
В контекстеМомент, чтобы задуматься о славном наследии В 1750 году британское предприятие утвердилось в Португалии настолько, что основало там свой бренд Warre’s Warrior — старейшую торговую марку портвейнов из числа существующих до сих пор.
Песня, ставшая в ночь на 25 апреля 1974 года сигналом к восстанию, была выбрана одним из лидеров «Движения капитанов», обаятельнейшим Отелу Сарайва де Карвалью. В ней были такие слова: «Здесь приказы отдает народ!»
Именно народ и был отстранен на 48 лет от процесса принятия каких бы то ни было решений.
Перевороты, антиперевороты, автоперевороты всегда решали за него, кто будет править страной. Причем без понимания того, как править. Именно с этим обстоятельством было связано самое первое приглашение профессора права и преподавателя политэкономии Коимбрского университета Салазара военными диктаторами, упразднившими республику, на пост министра финансов в новое правительство.
Они предположили, что сравнительно молодой профессор знает, как управлять страной.
Согласно устоявшейся легенде, получив отказ в предоставлении исключительных полномочий по регулированию бюджета и финансовой системы, будущий автократ немедленно поинтересовался, когда уходит ближайший поезд в Коимбру: его устраивала только абсолютная власть. Отчасти это свойство характера, а психология вождя — серьезный политический фактор в персоналистских режимах.
Сдержанность, внутри которой иногда клокотала ярость; учтивость и скромность, за которой скрывалась арктическая холодность (реакция на убийство Делгаду в тональности тетушки Чарли: «Какая неприятность»).
Осторожность (любимый напиток — кофе, но его можно только нюхать, а не пить, потому что он поднимает давление), за которой, когда надо было задавить противника, обнаруживалась железная решимость.
Внутреннее устройство лидера во многом определяет и внутреннее устройство системы.
Годами позже диктатор выразится в том смысле, что люди в принципе не очень любят перемены, а уж португальцы тем более, — это он так решил за всех жителей страны. Но сначала нужно было сформировать сам каркас режима, который Салазар, снова став министром финансов в 1928 году, а потом премьером в 1932-м, превратил в недвижимую конструкцию.
Которая, впрочем, внешне напоминая сонное автаркичное царство с позвякивающими по лиссабонскому рельефу трамвайчиками и неспешной Тежу, впадавшей и в гигантский океан, была далека от стабильности. Основы были заложены в Конституции 1933 года — концепция Estado Novo, «Нового государства», зафиксировала принципиальные представления самого Салазара и его соратников о том, как должна быть устроена полностью контролируемая — и политически, и идеологически, и экономически — государственная система.
Для начала, будучи министром финансов, замкнутый, скромный, но чрезвычайно жесткий чиновник стабилизировал бюджетную и финансовую систему.
Сегодня бы его назвали монетаристом или там «чикагским мальчиком» — Салазар прежде всего сбалансировал бюджет, урезав расходы. Но от «чикагских мальчиков» он отличался принципиально — как в начале пути, так и в последующие годы секвестировалось всё, кроме военных расходов: в 1974-м, как и ранее, на эти цели уходило почти 50% бюджетных трат.
Диктаторы, вдохновленные войнами и озабоченные внутренней «безопасностью», неизменно оказываются погребенными под этими непроизводительными расходами — то, что их «защищает», то и хоронит.
«Наследники великой цивилизации»
В контекстеАльтернатива Все они, и Франко, и генерал Корнилов, и Пиночет, и корейский генерал Пак Чжон Хи, и Салазар искали пути выхода страны из кризиса, пути спасения из того тупика, куда её пытались загнать «прогрессивные силы».
Корпоративистские государства (в своем кабинете Салазар хранил портрет Муссолини), загоняющие все возможные гендерные, возрастные, социальные, профессиональные группы в контролируемые корпорации, различаются лишь в деталях.
Не случайно демонтаж салазарианства в первый же день «революции гвоздик» начался с отмены именно корпоративных структур — от Португальского легиона до Молодежного движения.
И, разумеется, тайной полиции, которая, посопротивлявшись, выбросила белый флаг в три часа утра 26 апреля.
Национализм, империализм, объявление собственной нации и собственной истории совершенно исключительными и несущими в мессианском духе свет другим народам, подозрительность ко всему иностранному, антилиберализм, антипарламентаризм, экспансионизм, традиционные консервативные ценности, милитаризация всего вокруг, государственный террор в отношении своего собственного народа — в разных вариациях и с разной пассионарностью, диктуемой опять же личными свойствами диктатора и конкретно историческими (и географическими) обстоятельствами, присутствуют во всех фашистских режимах.
Дальше начинаются детали, не меняющие сути политической системы и последствий для населения и сопредельных народов. В основе собственно салазаровской философии, сформировавшейся еще в университетские годы, — «лузитанский интегрализм», ориентированный, прежде всего, в прошлое и ограждавший романтизированную сельскую Португалию и родные колонии от иностранной заразы, международных институтов и прочей деструктивной мировой закулисы.
Существенное влияние на круг ультраправых молодых людей оказывали работы традиционалиста, изобретателя «интегрализма» Антониу Сардиньи и французских ультраправых, например, Шарля Морраса и Леона Блуа.
На «тысячелетнюю историю» Салазар не замахивался, но в одной из своих работ обращал внимание на «восемь столетий» борьбы и страданий героического португальского народа, а главное — его цивилизационную миссию.
«Сыны и наследники великой цивилизации», «защитники Римской и христианской цивилизации», «распространение цивилизации в новые миры» — очень цивилизованный был диктатор!
В практическом смысле всё это означало — как раз сто лет назад, еще в годы политического возмужания Салазара, — отмену демократических свобод, права на развод, секуляризации образования, отделения церкви от государства. Всё это прекрасно вписывалось в представления об идеальной действительности «сеньора профессора доктора Салазара» (без запятых!).
В 1938 году он напишет: «Мы являемся антипарламентарной, антидемократической, антилиберальной страной, и мы устанавливаем корпоративное государство». Всё сводилось к единице — одна партия, одно молодежное движение, один лидер… Синдикаты, гильдии, Корпоративистская палата.
Школьные занятия начинались с ритуалов верности стране и Салазару, члены движения носили на одежде букву S — одновременно Salazar и Servir — «служить».
Удар головой
В контекстеДряхлеющему режиму вредят лишние движения Чем был занят «застойный» Советский Союз во второй половине 1970-х — начале 1980-х? Руками сателлитов, а потом все больше и собственными руками, он вел войны по всему миру — в Камбодже, в Лаосе, в Анголе, в Эфиопии, в Никарагуа, на Ближнем Востоке и, наконец, в Афганистане.
Разумеется, Салазар не во всем был похож на Гитлера, Франко и Муссолини, разве что идеологически. После гибели фюрера флаги в Португалии были приспущены, хотя португальский диктатор во время Второй мировой сделал всё, чтобы не быть вовлеченным в войну, — Лиссабон превратился в перевалочный пункт для беженцев и город шпионов и проституток.
Ему вообще ни во что вовлекаться не хотелось — характерна его реакция, например, на открытие нефти в Анголе: «Только этого нам не хватало».
Надо признать, что этот салазаровский скрипучий консерватизм в массивных ботинках и застегнутая на все пуговицы осторожность, свойственная скорее сотруднику похоронного бюро, позволили Португалии во время войны продавать вольфрам и вашим и нашим (но в большей степени — все-таки Гитлеру), сохранять традиционно добрые отношения с Великобританией, а в послевоенный период вступить в НАТО, «торгуя», в том числе, военными базами.
Но вот что роднило «Новое государство» с другими схожими режимами — это имперские наклонности (наличие колоний Салазар во вполне гитлеровском духе оправдывал необходимостью расширения для португальцев «жизненного пространства») и всемогущество, сочетаемое с безоглядной жестокостью спецслужб.
История великих географических открытий и Дорога специй остались далеко в глубине истории, но надо же чем-то гордиться. «Лузотропикализм», колонии, переименованные в «заморские провинции», — диктатуры любят эвфемизмы, «многоконтинентальная Португалия» — всё это было чрезвычайно важным для Салазара.
В своей бытовой скромности, но и в отвращении к путешествиям он напоминал Сталина: ни в одной из своих «провинций» он отродясь не бывал, но очень их ценил и не готов был от них отказываться
(единственный раз за границей Салазар побывал в молодости, когда посетил конгресс католической молодежи в Льеже, и проездом побывал в Париже — французским он владел в совершенстве и даже переписывался на этом языке с некоторыми дамами).
Это стремление сохранить любой ценой колонии во многом и подорвало режим — Ангола, Мозамбик, Гвинея и проч., — всё это вытягивало ресурсы из салазаровской системы. А более чем тринадцатилетние войны в колониях, с самого начала 1960-х, измотали страну и вырастили целое поколение по-настоящему недовольных Салазаром военных среднего звена — не генералов-аристократов, а офицеров от «земли»: эти люди, как заметил один из историков, «знали, что войны не могут быть выиграны».
Опять-таки диктатура сама себе рыла не столько окоп, сколько могилу, цепляясь за свои принципиальные свойства.
Будучи ревностным католиком, Салазар ссорился с Ватиканом, а, например, знаменитая энциклика папы Иоанна XXIII Pacem in Terris, сочтенная слишком либеральной, публиковалась в Португалии со значительными купюрами (кстати, газета «Правда» опубликовала ее целиком — это были хрущевские времена).
Недовольные режимом священнослужители преследовались, и в антисалазаровском движении в результате оказалось много левых и либеральных католиков и католических организаций.
Будучи профессором, формально находившимся на посту премьер-министра в многодесятилетнем академическом отпуске, Салазар восстановил против себя и студенчество, что с особой силой начало проявляться в конце 1960-х, правда, разбираться с этой проблемой — путем репрессий — пришлось преемнику диктатора Марселу Каэтану.
Впрочем, о том, что Каэтану занял пост премьера при ударившемся головой Салазаре, диктатор так и не узнал: он искренне полагал, что его старый соратник давно вернулся на профессорскую позицию в Коимбру.
Колониальный вопрос испортил их
В контекстеНесколько слов о диктатуре и демократии Демократия не есть ни самая эффективная, ни самая стабильная система. Но она однозначно самая обучающаяся система. Как и с людьми, важно, что ты знаешь в данный конкретный момент, но гораздо важнее твоя способность учиться. Демократия неизбежно допускает плохие решения. Но за ними следует негативная реакция общества и с течением времени они отменяются…
Марселу Каэтану прошел большой путь, пребывая десятилетиями в тени Салазара. Еще в 1920-е годы он, младший товарищ более опытных ультраправых, был редактором журнала «Новый порядок», а потом, выпускник того же университета Коимбры, готовил основные законы «Нового государства».
Став премьером при условно живом Салазаре (информация о том, что диктатор всё еще считает себя полновластным хозяином страны все-таки просочилась во французскую прессу),
Каэтану начал действовать в духе Танкреди Фальконери из «Леопарда» Джузеппе Лампедузы: «Чтобы всё осталось, как прежде, всё должно измениться».
Ну не всё — это называлось «обновлением в преемственности». В конце концов, европейская модернизация проникала в Португалию, и многие представители среднего класса ожидали перемен. Вернулись из ссылок знаковые фигуры — епископ Порту Антониу Ферейра Гомеш и оппозиционный политик Мариу Суареш, будущий премьер, а затем и президент Португалии (правда, вскоре после возвращения, говоря чекистским языком, его профилактировали, и, выбирая между тюрьмой и изгнанием, он выбрал эмиграцию — до самого 25 апреля 1974-го).
Не меняя сути режима, Каэтану начал «революцию наименований»: в рамках «фашизма с человеческим лицом» были переименованы партия власти и тайная полиция, Секретариат пропаганды получил титул Офиса информации и туризма, цензурное ведомство стыдливо скрылось за названием Совета предварительного рассмотрения. Даже «Новое государство» было переименовано в «Социальное государство».
В правительстве появились знаковые технократы и даже одна женщина, как водится, ответственная за здравоохранение и социальную политику.
Тем не менее, салазаризм без Салазара сохранился. А общество уже хотело большего, его трудно было кормить сказками о богоизбранности народа, которому в лице троих детей-пастушков в городе Фатима в 1917 году явилась богородица.
В контекстеДва заблуждения Запада Давление западного общественного мнения и финансирование разнообразных НКО привело многие не западные страны к ровно обратному результату, нежели это виделось инициаторам такого давления. На смену диктатурам, стремившимся к вестернизации социальной сферы и модернизации экономики, в ряде стран пришли совсем не демократии, а диктатуры…
Экономика деградировала, структура расходов оставалась, как и прежде, милитаризованной, страна зависела от импорта продовольствия, люди массово покидали деревни, годовая эмиграция в одни только европейские страны выросла с 6567 человек в 1960 году до 156 610 в 1970-м.
Противостояния в колониях продолжались: к маю 1974 года, по официальным данным, число убитых в Африке португальцев достигло 7674 человек, 27 919 были серьезно ранены.
Чтобы избежать призыва, более 100 тысяч молодых людей сбежали из Португалии в период между 1961 и 1974 годами. Как отмечала историк Дайана Рэби, «такое бремя приемлемо, если есть перспектива победы… Но поскольку войны вошли в свое второе десятилетие, решение проблемы казалось еще более отдаленным, чем раньше».
Колониальный вопрос «испортил» португальцев, а витринные перемены во внутренней политике никого не способны были ввести в заблуждение
— студенческие протесты становились всё более ожесточенными, выступления рабочих — всё более активными, полевение настроений — неизбежным (к ним склонялись и многие из «капитанов», готовились к переменам и социалисты, и католики, и коммунисты во главе с несгибаемым Альваро Куньялом, совершившим еще в 1961-м дерзкий побег из тюрьмы и в результате засидевшимся в Москве на качественном питании номенклатурной столовой и с зарплатой на уровне завотделом ЦК).
С конца 1973 года начали ходить слухи о заговорах. В начале 1974-го увидела свет книга под названием «Португалия и будущее», написанная импозантным (с моноклем в правом глазу!) генералом Антониу ди Спиноло, замначальником Генштаба, экс-губернатором Португальской Гвинеи, который вскоре станет на короткое время первым президентом Португальской республики. В ней среди прочего высказывалась идея замены колоний федерацией самоуправляемых государств.
Каэтану признался, что прочитал книгу залпом, за одну ночь. И главное, что он понял, — военный переворот неизбежен.
Конечно, 25 апреля не было концом истории.
Но революция свершилась, полувековая диктатура, сначала пережившая период постепенного становления (1926–1933), а затем постепенного угасания (1968–1974), умерла. Как умирают все диктатуры.
Иногда медленно, печально, неаппетитно, затягивая за собой на тот свет множество людей и их надежды.
Потом начинается период транзита, всегда тяжелого и противоречивого, но ведущего как минимум к нормализации, в том числе, массового сознания, которое становится менее одержимым мессианской ролью величайшей из величайших нации, требующей «жизненного пространства».
Хватает и того пространства, которое предстоит обустроить на принципах гуманизма. У Португалии, сбросившей морок национал-имперского традиционализма, несущего кровь, слезы и унылое отставание, получилось.
* * *
Андрей Колесников
«Новая газета»